Как в Казахстане намерены бороться с ИИ-криминалом и киберпреступностью

И для начала немного о названиях. Конвенция Совета Европы (Будапешт) датируется еще 2001 годом. По-английски называется Convention on Cybercrime, конвенция против киберпреступности. Однако у нас ее повелось называть конвенцией о компьютерных преступлениях. Так она сформулирована, в частности, и в законопроекте о ее ратификации. Но сам закон, повторимся, пока не принят, конвенция РК не ратифицирована, хотя и подписана.

Аналогично обстоит дело и с другим похожим международным договором. 24 декабря 2024 года была принята в Нью-Йорке, а 25 октября 2025 года в Ханое была открыта для подписания конвенция ООН против киберпреступности (полное название длинное: там далее следуют слова про «укрепление международного сотрудничества в борьбе с определенными преступлениями, совершаемыми с использованием информационно-коммуникационных систем, и в обмене доказательствами в электронной форме, относящимися к серьезным преступлениям»).

Казахстан ее в тот же день подписал, но до ратификации дело тоже пока не дошло.

Итак, для ясности: конвенция СЕ 2021 года – о компьютерных преступлениях, а конвенция ООН 2026 года – против киберпреступности. Хотя на основном сегодня международном языке название звучит идентично.

Зачем понадобились две конвенции на одну тему, которые даже текстуально порой совпадают? Ну, так бывало и раньше, когда речь шла о других сферах. Четверть века прошло, а это много для цифровых технологий: появился, к примеру, ИИ.

Далее, первый документ разрабатывался Европой под свои стандарты, в том числе и правовые – хотя присоединиться может любая страна. Но не все эти стандарты полностью разделяют (например, от подписания отказались Индия, Китай, Россия, Египет).

Тогда как конвенция ООН – инициатива глобальная. Некоторые из вышеупомянутых стран, напротив, значатся в числе разработчиков... А бороться против сybercrime, как это слово не переводи, эффективно только сообща, поскольку с помощью цифровых технологий границы легко взламываются.

Но все-таки в чем по существу общность двух конвенций и разница между ними? Общее – многие виды «компьютерных преступлений», которые были уже 25 лет назад, остаются и сейчас:

- противозаконный доступ к системе;
- неправомерный перехват данных;
- воздействие на данные и функционирование системы;
- противозаконное использование устройств;
- подлог или мошенничество с использованием цифровых технологий;
- детская порнография в Сети.

Однако с развитием технологий – и в первую очередь ИИ – стали актуальными и другие «цифровые» правонарушения, связанные с авторскими правами на полученный с помощью ИИ контент, отмыванием незаконных доходов, а также с соучастием или подстрекательством к совершению преступления с использованием интернета и т.п.

В данном случае одна конвенция другой не мешает, а возможно, даже дополняет. И не будет никаких правовых противоречий, если то или иное государство ратифицирует обе. Но есть и другие моменты. В конвенции 2025 года особое внимание уделено суверенитету участников:

«1. Государства-участники выполняют свои обязательства согласно настоящей конвенции в соответствии с принципами суверенного равенства и территориальной целостности государств и принципом невмешательства во внутренние дела других государств.

"2. Ничто в настоящей конвенции не наделяет государство-участник правом осуществлять на территории другого государства юрисдикцию и функции, которые входят исключительно в компетенцию органов этого другого государства в соответствии с его внутренним законодательством", - статья 5 конвенции ООН против киберпреступности 2025 года

Связано это с нежеланием некоторых государств поступаться даже частью суверенитета. Особенно это важно в отношении ИИ, системы которого вроде бы глобальны, трансграничны, а с другой стороны – создаются-то они в совершенно конкретных юрисдикциях. Поэтому важно соблюсти тонкую грань: увеличивая международное сотрудничество и делясь информацией, не допустить опасного внешнего проникновения ИИ-криминала.

Четверть века назад именно таких рисков не было, поэтому конвенцией СЕ 2001 года им и не уделено внимание. Никаких слов о "цифровом суверенитете", а напротив, стремление к "максимально широкому сотрудничеству", опирающемуся на "единообразное или основанное на взаимности законодательство". И даже контактный центр в каждой стране, работающий 24/7, для полного обмена информацией (статья 35 конвенции 2001 года).

Впрочем, совсем уж фундаментальных противоречий между двумя документами нет, тем более что государствам допустимо выдвигать оговорки. Но, в любом случае, после ратификации следует ожидать конкретных поправок как в материальное (УК, КоАП), так и в процессуальное право РК. Так что это шаг ответственный: именно ратификация, а не просто подписание международного договора.

Остается добавить, что и сама конвенция ООН против киберпреступности 2025 года пока не вступила в силу. Это произойдет только на 90-й день после того, как конвенцию ратифицирует 40-я по счету страна и сдаст ратификационную грамоту на хранение Генеральному секретарю ООН (статья 65 Конвенции ООН против киберпреступности 2025 года).

Если, конечно, это произойдет – ведь даже 39 государств недостаточно. А по последним данным (которые можно найти на сайте международных договоров ООН), пока конвенцию ратифицировали лишь три страны: Катар, Азербайджан и Вьетнам.