Юрий Попов: "Я Казахстан представляю как самозванец..."

Большинство людей воспримут этот анекдот просто как анекдот. Но, возможно,
найдется чудак, который станет "долбать" местного жителя вопросами, типа, как звали того парня и девушку, что они сделали такого, что их запомнили в этом  краю, и кто о них что может рассказать. ..

Я, наверняка, знаю такого уникального человека. Краевед Юрий Григорьевич Попов — почетный житель города Каркарлинска — имеет нюх на неординарных людей. Он знает если не все, то почти все о карагандинцах, проявивших себя
хоть в чем-то. Ведомый любопытством, он истоптал не одну тысячу километров и провел, если подытожить, не один год в архивах и библиотеках, прослеживая повороты судеб.

Ныне наш краевед живет в России, за свои "раскопки" князей и декабристов награжден российской медалью. Но при этом остается карагандинцем: сердце здесь и мысли здесь. Там, в Санкт-Петербурге, пу¬ще дворцов его манят архивы и читальные залы, где хранятся крупицы истории родной Сары-Арки.

Юрия Григорьевича я знаю столько же, сколько знаю Караганду, — больше двадцати лет. Особенно поначалу поражала его трудоспособность: едва ли ни каждую неделю этот энергичный человек с пышной шевелюрой появлялся в редакции (я работала на областном радио) с новым исследованием. Листочки, исписанные мелким прямым почерком, содержали уникальные сведения о людях, попавших в поле его интереса. Он писал о репрессированных поэтах и художниках, о забытых героях Прибалхашья и Кара¬ганды, о степных батырах...

В смутное время, в конце 80-х годов, Юрий Григорьевич предложил мне сделать цикл радиопередач о его любимом Каркаралинске. Тогда по этому городу прокатилась волна пожаров, уничтожающих исторические деревянные здания. Краевед переживал, ему хотелось запечатлеть для потомков саму историю.

Там, в Каркаралинске, я имела возможность наблюдать энтузиаста за работой. Он вел меня из дома в дом, и его повсюду ждали. Старушки в диковинных кружевных воротничках, выдающих благородное происхождение, и бабушки простого сельского вида отчитывались краеведу за "домашнее задание", словно школьницы.

— Один эпизод, о котором вы просили вспомнить, я очень подробно описала, — объяснялась такая "школьница". — А вот второй... Забыла многие имена. Написала письмо сестре, чтобы она вспомнила...

Похвала Юрий Григорьевича радовала бабушек, как конфета ребенка. Он давал им новые "задания", заставляя напрягать память. Глаза людей светились, когда они вспоминали прошлое. Еще бы — они начинали осознавать себя не песчинками в мутном потоке времени, а личностями, носителями исторической информации...

Это была лишь видимая часть работы. Потом сведения проверялись и перепроверялись в архивах, причем, не только местных. Мне трудно представить, сколько информации переплавлял этот человек, не имеющий ни команды помощников, ни компьютера, ни доступа в Интернет. Причем, делал это на го¬лом энтузиазме, поскольку на хлеб насущный зарабатывал в качестве сотрудника КНИУИ — был в Кара¬ганде такой научно-исследовательский угольный институт. Он сумел отличиться и там, защитив канди¬датскую диссертацию.

В 1993 году над судьбой КНИУИ нависли тучи, и Юрий Попов с семьей засобирался в Россию. Он страдал. Не только потому, что рвал корни, душу. Оказалось, никому не нужна его уникальная библиотека, насчитывающая тысячу книг, в том числе очень редких...

О судьбе библиотеки я и спросила в первую очередь Юрия Григорьевича, когда он, приехав в очередной раз в родной город "на подзарядку", зашел поздороваться.

— Библиотека представляла тысячу редких изданий о Карагандин¬ской области, — говорит краевед. — Там были изумительные экземпляры. "Азиатская Россия", три тома, золотое тиснение. "Киргизский край", 1903 года выпуска... Я умолял солидные организации, призванные собирать подобные вещи, купить эти сокровища по самой низкой цене. Даже библиотекам это не надо было, вот что обидно! Так и отвеча¬ли: "Нам не надо". Наконец, дально¬видный предприниматель купил у меня всю библиотеку по цене один том — один доллар. Я выручил тысячу долларов, что позволило уехать. Сейчас каждый том этой библиотеки стоит тысячу долларов.

— С чего началась ваша тяга к истории Сары-Арки?

— Наверное, "виноват" отец. Его репрессировали в Караганду в 1931 году. Семья, в которой было шестеро детей, осталась в Оренбургской области, а отца сослали сюда. Поскольку он один из немногих умел водить машину, назначили трактористом. К трактору цеплялась тележка, на которой отец перевозил с вокзала в Старый город семьи репрессированных. Через месяц он перевез с вокзала в степь и свою семью. Без церемоний выгрузил жену и детей прямо на землю и уехал обратно — он был под надзором, ему было запре¬щено выказывать за-боту о близких...

Потом родители вырыли нору в земле, поставили там печь, стали зимовать. От, угарного газа умерли все дети, почти разом. Я родился, когда отец с матерью переселились в барак. Отец часто ездил по селам, брал меня с собой. Он был любознательным, обязательно поговорит с жи¬телями, спросит, не надо ли передать кому в город посылку. Эта черта — любознательность — досталась мне по наследству Тем более люди окружали нас просто удивительные — учителя, соседи. И еще мне очень нравилось заглядывать за горизонт. Смотришь на холмы — вдали сиреневая дымка. Кажется, там сказочный край, где живут какие-то
особенные люди. Это чувство у меня не проходит и в семьдесят лет. Российский лес не по мне. Слева деревья, справа деревья, за поворотом опять лес, душа не отдыхает. Мне нужны просторы, дали. Это создает ощущение огромного круга, моего круга...

— И все же, с чего начались ваши первые краеведческие исследования ?

— У меня был друг, первый карагандинский чемпион по альпинизму Юра Гульнев. Однажды он познакомил меня с Николаем Пагануцци, человеком интереснейшей судьбы. Пагануцци работал на Кировском заводе в Ленинграде. После убийства Кирова ему дали два года и отправили сюда, определив на рудоремонтный завод. Но на этом заводе случилась авария, виновным посчитали Пагануцци, сослали в Норильск. Пока туда ехал, его оправдали, но в Норильске началась зима, дороги не было, он надолго застрял. Наконец вернулся и стал работать в горном техникуме. В Ленинграде Пагануцци был знаком с выдающимися альпинистами, часто ездил с ними на Кавказ.

Здесь он построил свой Кавказ! Во дворе техникума соорудил вы¬шку, на нее карабкались все кому не лень, и он выбирал будущих альпинистов — тех, кто не боится высоты, не дрожит от страха. А местные горы Бугулы, недалеко от станции Дария, сделал центром альпинизма. Это было нечто! Тысячи человек забивались в товарняк и ехали до станции Дария. Бывало, приезжали, а там буран, съедали продукты и возвращались. В1963 Николай Пагануцци организовал очень серьезную экспедицию на Тянь-Шань и в Среднюю Азию. Об этом можно писать отдельный роман. Мы не могли не делиться переполнявшими нас печатлениями. С Володей Новиковым, известным ныне краеведом, пошли в областную газету "Социалистическая Караганда" и потребовали — да, потребовали, чтобы журналисты писали про то, что действительно интересно людям: про альпинистов, туристов. Нам сказали — ну и пишите сами. Мы стали пробовать. А так как мы были уже молодыми научными работниками, то и подходили к процессу писания по-научному. Начнешь писать про Каркаралинск, туг же возникает вопрос: а что это за место? Узнали, что там был Пришвин — а кто такой Пришвин? И пошло, пошло, пошло...

— Вокруг было много людей, обиженных властью. Вы их истории тоже описывали?

— В Балхаше проходил слет "Дорогами славы, дорогой отцов". Мы с Володей Новиковым поехали туда и увлеклись патриотической темой. С удивлением обнаружили, что всерьез никто не занимался историей установления советской власти в Прибалхашье. Музей завален текущими делами — выставками, лекциями. А исследований, анализа не было. Копнув, увидели, что тут нужно ра¬ботать целому коллективу, а не нам, любителям. Но кое-что сделали, и тут случилось нечто — к нам стали "приплывать" имена людей, о кото¬рых все забыли. Каркаралинские, спасские, балхашские жители стали вдруг выходить из небытия. Некоторые герои жили рядом, но их никто не замечал. Это нас потрясло.

Один из героев революции Ткаченко ходил по карагандинскому базару с табличкой на груди "Продаю нафталин". Он был член Каркаралинского совдепа в 1918 году! А потом писал заметки в газету, сообщая, что в школе нет дров, дети мерзнут, рубят караганник на растопку, потому что хотят учиться... Ему не простили "злопыхательства", исключили из партии. Так борец за светлое будущее ушел из жизни как продавец нафталина. И таких примеров очень много.

Со временем ко мне стали приходить письма из Ленинграда, Москвы, других городов. От родственников, сослуживцев героев публикаций. Эти письма сейчас в областном архиве.

— Не думаю, что вам удавалось легко восстанавливать цепочку событий, если речь шла о судьбе "врага народа". Ведь страха в обществе было много даже в 80-е годы...

—Да, это так. Лишь сейчас многие люди, в особенности, казахской национальности, по-настоящему ув¬лечены созданием своей родовой книги. Меня просят узнать про деда, прадеда, прапрадеда. Это радует. Пусть хоть таким путем просыпается интерес к истории родины. Я очень хорошо помню такой случай. В "застойные" годы сидели мы в юрте посреди степи, пили кумыс, и хозяин юрты, аксакал, осторожно стал меня спрашивать про мои заметки о Сакене Сейфуллине и других национальных героях. "Кого реабилитировали, кого еще нет... А ты не боишься писать про них?" Я думал, он начнет укорять, что я обе-ляю "врагов народа". То, что сказал старик дальше, меня просто потряс¬ло: "Они представители нашего народа, и мы их никогда не забудем. Придет время, поставим на место, достойное их". Это был и скрытый упрек нам, русским, за то, что не умеем хранить уважения к своим героям. Смешали с грязью Троцкого, забыли дедов и прадедов... Сейчас действительно пришло время, о котором говорил старик, — героям прошлого воздается по заслугам. Но этот процесс очень труд¬ный, его надо решать на государ¬ственном уровне.

— В чем трудность-то ?

— Сейчас поймете... В 70-е годы я решил найти живых участников геолого-разведочной экспедиции на Балхаш 1928 года. Стал писать в Ташкент, Москву, другие города. Мне отвечали. Причем, как отвечали! Например, директор Ташкент-ского музея пишет: "Запрашиваемо¬го вами человека знает профессор Исмаилов. Я поручил ему ответить вам". В конце концов, нашли человека в Москве, сообщили адрес, эта история была восстановлена, и в 1994 году я прошел по этому маршруту. Видеокассета оказалась очень востребована и местными чиновниками, и родственниками членов той первой экспедиции. Все это благодаря почтовой связи, неравнодушию людей.

А сейчас я из России пишу в библиотеки Казахстана — в Караганду, Алматы — мне не отвечают! Это обидно, горько. Поезд идет трое суток, а письмо — тридцать дней! Многие письма теряются — до 60 процентов! Я стал исследовать эту проблему. В питерских отделениях связи мне объяснили, что при корреспонденции многие письма "выбраковываются" — не тот вес, не тот конверт. Оказывается, есть международное соглашение, что международные письма должны соответствовать определенному образцу. Какому именно образцу, никто не знает, но все выбрасывают. И нтернет я не уважаю. Там очень много недостоверной информации и зачастую непонятен источник. Я люблю общаться непосредственно, и для меня такая плохая работы почты — просто трагедия.

Но это еще не все... Иду в библиотеку Питера почитать казахстанские книжные новинки. Обнаружи¬ваю, что последние поступления книг из Казахстана были в 1995 году Ни одной книги, лишь несколько журналов о родной стране доступны казахской диаспоре Петербурга, которая насчитывает пять тысяч человек! По привычке иду к начальству библиотеки: "Почему?" И слышу опять про международное соглашение. Оказывается, в нем забыли упомянуть об обмене библиотечными новинками.

И это еще не все! Пишут мне в Питер казахстанцы, жаждущие узнать о своих дедах и прадедех: "В 30-х годах выходили газеты, где наверняка сообщалось о родственнике. Пожалуйста, найдите..." Иду в архивный отдел библиотеки — нет казахстанских газет, как, впрочем, и грузинских, киргизских, и.тд. После развала Союза их собрали, положили в отдельную комнату и ждут, когда казахстанцы заберут свою историю. А нашим либо некогда, либо денег нет. Никто не едет за ними. В Питере часто проходят международные краеведческие конференции. Я на них представляю Казах¬стан самозванцем, ведь никто меня не направлял. И мне организаторы рады, потому что других участников из Казахстана нет. Почему нельзя запланировать командировки, я этого просто не понимаю.

Вообще, интерес к своей истории в Казахстане пока очень своеобразный. Спросите у молодежи, кто такой Саттар Ерубаев, почему его именем названа улица? Никто не знает. Я недавно нашел о нем невероятно интересные подробности, написал книгу, но на издание нет денег Никому это, выходит, не интересно! То же о Мухтаре Ауэзове. Я опубликовал это в трудах университета, раз здесь не востребовано...

- Почему вы все-таки уехали, при такой большой любви к краю ?

— Мне здесь стало тесно. Я здесь все архивы знал лучше, чем их сотрудники! А в Петербурге по нашей Сары-Арке нашел материалов больше, чем здесь... Пожалуйста, берите, пользуйтесь! Но на меня порой смотрят с недоверием: ты кто, мол, и что тебе надо?.. Краевед, если вдуматься, очень интересное слово. Ведает край, ведет по краю... Слово "край", кстати, тоже не такое простое понятие. Можно сказать - "край родной", можно - "видно край, границу". Во втором понятии для краеведа Попова нет "края".В свои семьдесят лет он продолжает яснее, чем раньше, видеть даль. Попробуйте увидеть тоже...

Светлана КОХАНОВА,
Фото В. БАРАБАНОВА
Наша ярмарка.-Караганда,2007.-13 июля.-С.8,9